Иосиф Абрамович Рапопорт (1912 — 1990)

Развитие генетики, как и квантовой физики, совпало с первым годом текущего столетия. В генетике оно ознаменовалось независимым переоткрытием закона расщепления, установленного Г. Менделем в 1865 г., не оцененного его современниками. Тогда же Планком была определена величина кванта. Замечательным образом по крупным генетическим открытиям генетика в России обогнала начало этого столетия, так как в 1899 г. С.Г. Навашиным, в будущем академиком, было установлено явление двойного оплодотворения. Оно провело глубокую линию раздела между процессами оплодотворения, а в последующем и между структурой соматических клеток, у растений и животных. Впоследствии школа С.Г. и М.С. Навашиных сосредоточила свое внимание на изучении структуры хромосом.

В последующем генетика нашей и других стран обогатилась многими фундаментальными открытиями, но отстала в научном прогрессе от квантовой физики, где многое подготовило предшествующее развитие классической физики.

Первая кафедра генетики в нашей стране появилась в Петроградском университете в 1918 г., и ее возглавил замечательный генетик проф. Ю.А. Филипченко - глава выдающейся школы, понесшей, однако, огромный урон во время Великой Отечественной войны. В Москве возникли и быстро развивались генетические школы, возглавляемые такими блестящими учеными как Н.К. Кольцов, А.С. Серебровский, Н.Н. Четвериков и др.

Нельзя не отметить, что несмотря на очень большой творческий потенциал названных генетических школ, а также киевской, харьковской, позже горьковской и некоторых других, они охватывали в целом несравненно меньше специалистов, чем в ряде других стран, и были беднее аппаратурой. Если сейчас в нашей стране есть ряд институтов генетики, то в те времена не было ни одного.

Своеобразие научного подхода генетики, сосредоточенной на открытии и анализе скачкообразных преобразований в наследственности,

мутационной изменчивости и собственном спектре митотических превращений, оказалось новым в науках о живом. До этого основное направление биологических исследований было тесно связано с непрерывностью биологических преобразований и применением сравнительных подходов. Однако еще к началу 30-х годов генетика была принята всеми биологическими науками нашей страны, за исключением горстки сторонников ламаркизма, по мнению которых закономерности наследственности непрерывны и открывали возможность наследования благоприобретенных признаков. Почти все они были крупными зоологами и ботаниками.

Главная опасность для развития генетики, однако, возникла не отсюда, а со стороны лысенковской школы, вдохновленной и поддержанной Сталиным, но настолько антинаучной, что она оттолкнула всех биологов-ламаркистов, не примкнувших к ней. Идейным очагом формирования лысенковского противостояния генетике была примитивная и низкопробная по содержанию статья Сталина, в которой он выразил горячее согласие с идеей наследования приобретенных признаков и поставил в иерархии научных открытий Дарвина позади Ламарка, отвергнув тем самым высокую биологическую оценку естественного отбора. Как показал профессор генетики Московского университета А.С. Серебровский, в статье Сталина просто повторяется содержание популярных французских статей начала века, перенесенных некоторыми переводчиками в общие русские журналы, далекие от биологических. Имя автора позволило кое-кому смекнуть, как много можно выиграть, объявив себя сторонниками высказанных им взглядов. Произошло это в конце 20-х и начале 30-х годов.

Первый удар по генетике был нанесен так называемой дискуссией 1936 г., выросшей из этого источника, но моральная победа в ней осталась на стороне генетики, а организационная - на стороне Сталина с Лысенко и мичуринцев. В частности, большое давление было оказано на академика Н.И. Вавилова с целью смягчения убедительных аргументов, направленных против ламаркизма.

Однако антигенетическая кампания началась раньше, с 1932 г., но была тогда не столь массовой. Еще пуще она разгорелась в отрезке 1936-1939 гг., став систематической и все более острой. 1939 год ознаменовался второй дискуссией, при которой враждебный генетике фронт опирался на ряд руководящих философов (Митина, Юдина и др.) и биологов (академика Келлера). На этот раз перевес оказался на стороне Лысенко (Сталина). Сейчас стало известно, что еще раньше Лысенко часто приглашался Сталиным на просмотр игровых и сельскохозяйственных фильмов по вечерам и они вдосталь располагали временем для выработки общей точки зрения в борьбе с генетикой.

В 1940-1941 гг. антигенетическая деятельность указанной группы, куда были вовлечены некоторые деятели ВАСХНИЛ, директора ряда НИИ сельского хозяйства, чиновники министерства сельского хозяйства и областных его управлений и ряд других карьеристов, достигла самой высокой точки. Причины этого пика стали известны - именно на 1941 г. была назначена сессия ВАСХНИЛ, призванная закрыть генетику в нашей стране. Это не произошло из-за начала Великой Отечественной войны, сорвавшей это намерение.

К этому мероприятию возвратились в 1948 г., когда ряды генетиков очень поредели вследствие гибели на войне многих молодых и среднего возраста специалистов, основного творческого ядра науки, и потерь или удаления к тому времени многих руководителей генетических лабораторий и кафедр в ходе проведенных репрессий. Основную аудиторию сессии ВАСХНИЛ составил круг лиц, которым Лысенко обещал быстрое продвижение вперед на руководящие должности, обещая сделать их "генералами и адмиралами" (дословно). Доклад, сделанный Лысенко, был завизирован Сталиным, и более ранняя попытка сопротивления тогдашнего заведующего Отделом науки ЦК (Ю.А. Жданова. - О.С.) была преодолена давлением на него, вызвав публичный его отказ от прежних взглядов, напечатанный в газетах в последний день сессии ВАСХНИЛ.

После общих антигенетических постановлений этой сессии наступил черед частных решений и среди них - об уничтожении лаборатории генетики в Институте экспериментальной биологии, основанном проф. Н.К. Кольцовым. К тому времени название его изменилось, но лаборатория была не просто закрыта, а "упразднена" специальным постановлением, напечатанным в газетах.

Столкнувшись с необходимостью искать работу после отказа признать "ошибочность" генетических убеждений и примененных ко мне мер, пришлось остановиться на геологии. Однако в ее учреждениях не удавалось долго оставаться ввиду помех, которые сводились к упомянутой мере внушения. Энергичные проверки кадрового благополучия мешали удержаться на одном месте, и пришлось сменить значительное число лабораторий и экспедиций. Для генетики в этом главном творческом возрасте моим товарищам и мне не удалось ничего сделать в течение 10-12 лет. В конце 1957 г. бывший профессор Тимирязевской академии А.Р. Жебрак посоветовал мне обратиться к академику Н.Н. Семенову (директору Института химической физики (ИХФ)) по вопросу о возвращении к генетическим исследованиям. Николай Николаевич принял меня необычайно доброжелательно вечером дома в своем кабинете. Завязался разговор на тему генетических судеб и шансов на восстановление генетики, успехов, достигнутых за это время другими странами в этой области. В конце вечера Николай Николаевич вызвал профессора Н.М. Эмануэля и спросил, примет ли он меня в состав своего Отдела Н.М. Эмануэль ответил утвердительно.

Н.Н. Семенов и И.А. Рапопорт (1979 г.)

Однако согласие Николая Николаевича принять меня в ИХФ в качестве старшего научного сотрудника встретило затем существенные препятствия в связи со взысканием (исключение из рядов КПСС. О.С.), которому я был подвергнут сразу после сессии ВАСХНИЛ. Упоминание об этом в анкете вызвало противодействие в каких-то инстанциях за пределами института. Николай Николаевич, рассказывая мне об этом, закончил: "Я буду преодолевать это сопротивление на еще более высоком уровне, но потребуется время", которое составило, насколько я помню, 8 месяцев. В упомянутый вечер Николай Николаевич спросил, какой состав сотрудников желателен для развертывания исследований по генетике на новом месте работы? Я ответил "Два рабочих места - для меня и одного лаборанта, который будет готовить питательную среду, разливать ее в пробирки и прочее". Такой ответ вызвал в дальнейшем упреки и шутки Николай Николаевича, объяснявшего: "В то время можно было еще построить для генетики особое помещение, а теперь нет". Однако длительный отрыв от экспериментальной и теоретической генетики, предшествующий мой опыт работы в составе большой лаборатории, главным образом без помощи лаборанта, и неуверенность в том, как дальше пойдут исследования, лишили меня права просить о чем-то большем. Только личное содействие академика Н.Н. Семенова в замечательной атмосфере Института химической физики, поддержка Н.М. Эмануэля и сотрудников его отдела помогли мне восстановить вкус к новым генетическим поискам в ряде направлений, а с ним и работоспособность. Заметное место в проводимых исследованиях заняли проблемы применения генетики в сельском хозяйстве. Обнадеживающие данные привели к некоторому росту нашего генетического коллектива. Николай Николаевич нередко спрашивал о проводимых работах и два раза беседовал со мной с 8 до 11 часов вечера, интересуясь главным образом генетической теорией и научным основанием внедренческих исследований.

В1965 г. на заседании дирекции был поставлен отчет группы химической генетики, при обсуждении которого директор института Н.Н. Семенов, проф. Ф.И. Дубовицкий и другие члены дирекции остановились на уже развернутых тогда прикладных работах с большим числом селекционных учреждений с целью создания лучших сортов сельскохозяйственных культур при помощи химического мутагенеза. В то время мне казалось, что эти работы доверительней и проще вести в порядке устного уговора с партнерами, без всякого документального оформления. Это было подвергнуто осуждению, которое мне показалось основным в оценке моего отчета. Однако Николай Николаевич Семенов вдруг неожиданно предложил создать из нашей генетической группы новый отдел - Отдел химической генетики. Когда он поставил вопрос "Из скольких и каких лабораторий он должен состоять", были названы три ныне существующие лаборатории - общей теоретической генетики, химического мутагенеза у растений и синтеза химических мутагенов. Много позже к ним добавилась четвертая.

В это время и позже Николай Николаевич очень интересовался теоретическими основаниями генетической науки и размышлял на эти темы, неоднократно ставя некоторые вопросы. Большинство ответов и определений его удовлетворяло, но далеко не все. В некоторых случаях, был ли я в этом виноват, не умея сформулировать некоторые зависимости из-за ограничений, накладываемых биологической трактовкой, или действительными расхождениями, но Николай Николаевич иногда восклицал: "Мура!"

Николай Николаевич всегда глубоко переживал беды и трудности, постигшие сельское хозяйство в Подмосковье, в Поволжье, в Сибири и других частях страны, которые посещал, руководствуясь не слухами, а достоверным ознакомлением с состоянием дела. Он искал пути разработки и оказания научной помощи земледелию и одобрил начальный план внедрения мощных химических мутагенов, найденных мною в ИХФ и ранее в Кольцовском институте экспериментальной биологии, в сельскохозяйственную и микробиологическую селекцию и спрашивал не раз мнение по отдельным вопросам у научных сотрудников - генетиков. Это внимание уделялось им нашей тематике в первую очередь потому, что он всячески старался мобилизовать средства, способные помочь сельскому хозяйству, отдавая предпочтение солидно обоснованным и результативным. В частности, Николай Николаевич интересовался совершенно новыми селекционно выдающимися признаками, возникшими под действием химических мутагенов, и сроками создания сортов. Несколько раз Николай Николаевич открывал конференции по химическому мутагенезу в селекции, с 1965 г. ежегодно проводившихся в ИХФ, высказывая перед селекционерами собственное мнение об актуальных, по его мнению, сторонах проводимого генетико-селекционного процесса и его результативности.

Примерно на пятом году получения районированных сортов селекционерами с помощью химического мутагенеза академик Н.Н. Семенов спросил: "А по отношению ко всем в этом году районированным (стандартным) сортам (в подавляющем большинстве полученным путем гибридизации) мутантные сорта, возникшие под действием химических мутагенов, составляли уже 10%?". Когда я признался, что меньше, он безнадежно махнул рукой и никогда больше этот вопрос не повторял. В действительности 10%-ная часть районированных сортов, полученных под действием химических мутагенов, впервые была достигнута лишь в 1988 г., двенадцатом по счету после получения указанным выше путем первого районированного сорта.

Укор Николая Николаевича был очень чувствителен для меня и сотрудников и выражал его надежду на оказание быстрой и широкой помощи сельскому хозяйству, а это было нам с селекционерами недоступно прежде всего вследствие длительности селекционного процесса. Сначала она составляла примерно 8-12 лет стационарного испытания и 5 лет государственного сортоиспытания (ГСИ). Теперь этот срок сократился, так как мутантные сорта сдаются в ГСИ обычно после 6-7 лет станционного селекционного процесса, чему содействует достижение ранней генетической их однородности, а с другой стороны, госсортоиспытание сократило срок изучения сортов в ее системе до трех лет. Осталось ощущение, что несмотря на последующие одобрения других немаловажных успехов химической мутагенной селекции, Николай Николаевич не освободился от испытанного разочарования. На наших усилиях болезненно отозвалась потеря селекцией, использующей химический мутагенез, 16 лет - от 1948 до 1964 г. При их наличии ожидаемый Николаем Николаевичем выход мутаций был бы достигнут гораздо раньше.

К настоящему времени прошли и проходят госсортоиспытание всего 286 сортов, а районировано около девяти десятков сортов различных культур, с преобладанием зерновых. С авторами наиболее выдающихся сортов зерновых - селекционером В.М. Шевцовым и создателем сорта высокоолеинового подсолнечника К.И. Солдатовым, академик Н.И. Семенов беседовал лично.

Николай Николаевич поддержал наши стремления развернуть самостоятельную селекционную работу, в частности, для первоначальной отработки новых мутагенных подходов и направлений, и содействовал хлопотам по обзаведению необходимой для этой цели производственной базой в Немчиновке. Последнее очень содействовало разработке метода фенотипической активации урожайности, так как на этой базе были проведены многие предварительные полевые разработки в разных направлениях. Однако на пути последующего основного внедрения встретились уже после кончины академика Н.Н. Семенова серьезные трудности, прежде легко им преодолеваемые, особенно во внедрении

химического мутагенеза. Он этого добивался со страстностью, с которой относился ко всем видам научной помощи народному хозяйству, и благодаря высокому авторитету и доверию, которыми пользовался на различных государственных и политических уровнях.

Вернемся теперь к некоторым более ранним обстоятельствам. Посетив в 1963 г. очень большие опыт[ные поля] нашего общего с Тимирязевской академией аспиранта, Николай Николаевич ими заинтересовался. Наряду с тем, узнав о грозящем тогда закрытии Тимирязевской академии по распоряжению Н.С. Хрущева, он принял активные меры противостояния этому. Как известно, этот первый в стране по своему положению сельскохозяйственный вуз был спасен.

При Н.С. Хрущеве, как известно, сначала Лысенко впал в неми лость, но сравнительно быстро занял положение его кинореферента, а затем восстановил свой авторитет; после этого начатые местами гене тические исследования не могли уже соперничать с господством ламаркистов, хотя не были закрыты. И вдруг на следующее утро после снятия Хрущева мне позвонил тов. Паников, один их секретарей Сельсхозотдела ЦК, и предложил написать статью о генетике и ее применениях в селекции сельскохозяйственных культур для ее публикации в газете "Сельская жизнь". Я согласился, а вслед за этим для записи диктуемого текста приехала стенографистка. Николай Николаевич прочитал как первый, так и второй вариант статьи и внес свои поправки. Он предоставил для работы свой кабинет в президиуме АН СССР, где работа днем позже была закончена с помощью двух сотрудниц нашего Отдела. Однако рукопись статьи была затем разослана на рецензию, в том числе колеблющимся. После довольно долгого моего спора с ними ни одна из предлагаемых ими поправок не прошла.

Спустя неделю после заказа статьи, она была напечатана в "Сельской жизни", от 22 октября 1964 г. Объем статьи превосходил полный газетный лист. Статья оказалась в какой-то степени отдаленным предвестником легализации генетики. После снятия Н.С. Хрущева лысенковцы потеряли перевес, но и генетики его не достигли. Установилось нестойкое равновесие, поскольку в официальных кругах утверждали: "Почему генетике надо доверять и помогать больше, чем ламаркистам? Обе теории должны пользоваться равной поддержкой и развиваться параллельно. Кто прав или не прав, покажет время!" Такое решение вытекало из сохранения тогда на разных уровнях аппарата многих активных лысенковцев,занявших это положение в 1948 г.

Могу ошибиться, но примерно в 1962 или 1963 г. (в 1962 г. - О.С.) я был выдвинут Нобелевским комитетом кандидатом на одноименную премию. После этого меня вызвал заведующий Отделом науки ЦК КПСС, настаивавший на подаче мною заявления с просьбой устранить взыскание, наложенное после сессии ВАСХНИЛ (т.е. подать заявление о восстановлении членства с КПСС. - О.С.). Только при этом условии его ведомство могло поддержать мнение Нобелевского комитета. По телефонным звонкам, раздававшимся во время этого разговора (с участием двух его заместителей), мне показалось, что он велся не без указания Н.С. Хрущева. Несмотря на то, что настояния продолжались в течение полутора часов, я отказался менять что-либо в анкете. В положенное время известная инстанция сообщила затем авторам письма, что считает представление к Нобелевской премии преждевременным. Мне памятно и дорого, что Николай Николаевич вел со мной большой разговор, в частности и по этому вопросу, без тени досады на мое поведение.

Испытанное мною за годы работы в Институте химической физики основное ощущение связано с беспримерным размахом научного творчества Николая Николаевича, легко оказываемой очень многим научной поддержкой и помощью в подавляющем большинстве случаев. Это несет в себе рельефный отпечаток принципов Н.Н. Семенова в ИХФ. Авторитет Николая Николаевича был безграничен, а обслуживающий аппарат (вне контактов с ним) обычно с уважением говорил о нем "Академик".

Мне посчастливилось в том, что до 1948 г. я прошел аспирантуру и с перерывом на войну семь лет работал в Кольцовском институте, традиции которого в значительной мере сохранились после 1940 г., когда проф. Н.К. Кольцов был отстранен от руководства организованным им Институтом и скончался. В деятельности Кольцовского института также на первом месте стояли новые научные изыскания и в разное время выросли многочисленные выдающиеся ученики проф. Н.К. Кольцова, взявшие на себя руководство многими кафедрами биофака МГУ. В Институте господствовала атмосфера доброжелательности, соединенная с научной дисциплиной. В нем работало всего 60 ученых с небольшим, достойным всяких похвал вспомогательным персоналом. Все это безвозвратно исчезло после 1948 г.

Мне посчастливилось найти во втором приютившем меня научном учреждении немалое родство по духу с исчезнувшим безвозвратно Кольцовским институтом в огромном и необыкновенно интеллектуальном коллективе ИХФ, несущем печать его творца, академика Н.Н. Семенова. Несмотря на во много раз большее разнообразие научных проблем и числа ученых в ИХФ, Николай Николаевич успевал ими заниматься, используя не одно свое рабочее время, когда в его кабинете отдельные ученые или их группы сменялись другими. По крайней мере еще несколько раз в течение недели он принимал, как правило, отдельных специалистов по чисто научным вопросам вечером в том же кабинете или в более уютной обстановке домашнего кабинета, не оставляя посетителя без ужина. Нередко его гостями были молодые ученые, исследования которых его заинтересовали и требовали разработки. Для подобного обстоятельного обсуждения создавалась самая спокойная рабочая обстановка, способствующая сосредоточенности. Откуда бралось время? Это тем более удивительно, что Николай Николаевич вел собственные исследования в очень небольшом коллективе и много читал.

Отдел химической генетики Института химической физики (1985 г.) (слева направо: первый ряд - М.В. Алфимов (зам. директора), И.А. Рапопорт, Е.Н. Герасимова-Навашина; второй ряд - А.В. Боброва, Г.И. Ефремова, Л.Л. Шустова, Т.В. Салъникова, А.Я. Осетрова, Т.Е. Авруцкая, С.И.Демченко, Л.Н. Дроздовская, Р.Я. Серова, Н.С. Эйгес, Г.К. Кадоркина, Л. Горбунова, Е. Махова, Г.М. Заваленова, С.В. Васильева, Н.М. Аксенова, Е.Ю. Еехли (зам. директора), Ю.И. Элънатанов; третий ряд - Т.В. Валеева, Н.Ф. Амелъкина, А.И. Зайцева, Ю. Макарова, В.М. Мезин, Р.Г. Костяновский, И.И. Червин, С.А. Бадаев, Иван Ромеро, Г.Н. Прокофьева, М. Волина, В. Вознесенский, В.В. Орлова

Естественный запрет, наложенный ранее в ИХФ, как и в других химических институтах, на включение в его состав научных подразделений нехимического профиля, был снят в отношении генетики, мне кажется, потому, что последняя долго находилась в положении преследуемой. В такой обстановке не было надежды на быстрое восстановление ее деятельности, и научные исследования ряда разрозненных небольших групп генетиков могли спасти положение. Когда первые генетики были приняты в состав Института, у них не было надежды найти работу в каком-либо другом месте. Скорее всего это было одним из побудительных мотивов в допущенном Николаем Николаевичем исключении. В то же время в необычайно широких и без того научных интересах академика Н.Н. Семенова нашлось некоторое место для генетических закономерностей. Последующий рост генетического отдела не освобождает меня от угрызения совести, но в некоторой степени может быть оправдан научной и внедренческой его нагрузкой.

С преклонением и благодарностью вспоминая обо всем сделанном Николаем Николаевичем для генетиков в ИХФ, они всегда будут стараться, чтобы внедренческие их работы в сельском хозяйстве ни в чем не уступали экспериментальным и теоретическим, взятым вместе.

И.А. Рапопорт